О выходцах из аг. Рогинь, самоходах, которые в конце XIX века покинули малую родину и осели в глухой тайге, мы рассказывали не один раз. В прошлом году их потомки побывали на исторической родине и рассказали, как их прадеды строили в чужих краях свою маленькую Беларусь. Сегодня земляки регулярно поддерживают связь с родиной предков посредством периодических визитов на Будакошелевщину и переписок. Вот и недавно редакция получила письмо от Елены Новиковой, ныне проживающей в Санкт-Петербурге, с историей о судьбе самоходов, которое мы с удовольствием публикуем на страницах нашей газеты.

Анна Харитоновна Новикова (Мельникова) с дочерьми Верой, Анастасией, Зинаидой, Анной и племянницей

НАЧАЛО
Прежде чем начать свой рассказ, мне, очевидно, надо написать несколько строк о себе. Сейчас я живу в Санкт-Петербурге, хотя мой путь туда был непрост. Я родилась не в Сибири, а в Средней Азии. Но вся моя дальнейшая жизнь неразрывно связана с маленькой сибирской деревней под названием Ермаки.
Но об этом чуть позже. А сейчас хочу рассказать о том, чем занимаюсь нынче. В прошлом я геолог, а эта профессия неразрывно связана с поисками и открытиями. Только теперь, в отличие от открытия месторождений нефти и газа, я открываю в архивах неизвестные мне залежи имен двух своих родов Мельниковых и Новиковых и имена их односельчан – переселенцев из Беларуси. По церковным метрическим книгам читаю страницы их жизни и жизни села Ермаки, других окрестных деревень. Я воочию представляю себе многие события, происходившие там, в Ермаках, больше ста лет назад и в годы революции и коллективизации, раскулачивания и в годы войны. Этот процесс оказался не менее увлекателен и интересен, чем мои трудовые геологические будни.
А началось всё так… Июльским днем 2016 года я готовила на своей питерской кухне обед. На подоконнике тихо работал телевизор. Я изредка поглядывала туда – там на канале «Культура» начиналась очередная передача из цикла «Россия – любовь моя». Вдруг увидела на экране незнакомых людей – ученых-этнографов, которые вели разговор о сибирских поселениях белорусов в Викуловском районе Тюменской области. Я услышала знакомые с детства названия деревень: Ермаки, Еловка, Осиновка…
Стоя, как вкопанная, уставившись на экран, я всматривалась в знакомые лица односельчан, слушала их рассказы о жизни потомков белорусов-переселенцев, сохранивших обряды и быт своих прадедов до наших дней.
Я многое помнила и знала из того, о чем шел разговор, и мне нестерпимо вдруг тоже захотелось поделиться своими воспоминаниями о жизни в Ермаках у бабушки-переселенки. Нахлынувшие воспоминания было просто не остановить…
Одним из участников той программы был этнограф Роман Юрьевич Федоров, ученый из Тюмени. Но как с ним связаться, я тогда не знала. Муж посоветовал написать прямо в редакцию телеканала «Культура», однако выход нашелся другой: на помощь пришел интернет! Я стала искать Федорова в социальных сетях, а пока начала вести записи своих воспоминаний – надо было как-то себя ему представить. Я нашла Романа Юрьевича, отправила ему первое сообщение, предложив пообщаться на тему белорусов-переселенцев, которой он занимался уже несколько лет. Он живо откликнулся на мое письмо. Так и зародилась наша с ним дружба.
Тогда, два года назад, я боялась к нему, ученому, и подступиться. Но мои опасения оказались напрасны. Роман Юрьевич неоднократно бывал уже в Ермаках и соседних деревнях, основанных белорусами, знал там многих моих односельчан и поэтому общаться с ним было очень легко. Он стал знакомить меня со своими научными исследованиями и работами на тему жизни переселенцев, а я рассказывала ему о своей недолгой жизни в Ермаках среди переселенцев, в числе которых была моя бабушка и ее большая родня.

Так выглядели переселенцы

Из моих близких в Ермаках никого давно уже не было в живых, но оставались связи с бывшими одноклассниками и немногими дальними родственниками, живущими в деревне. Эти связи мне предстояло восстановить. Я стала собирать недостающую информацию о своей родне и событиях, происходящих в Ермаках в разные годы жизни деревни, расспрашивая по телефону или через интернет всех, кто так или иначе мне мог помочь. Я понимала, что этих cведений мне недостаточно, захотелось воскресить все имена близких родных. Для этого нужно было отправляться в архивы…
Не могу сказать, что эта тема меня не волновала раньше, – нет, еще как волновала! И хотя я прожила в Ермаках всего пять лет, но это был тот возраст, когда ребенок уже способен воспринимать окружающий его мир таким, каков он есть.
Мне было двенадцать лет, когда меня после смерти мамы забрала к себе из Средней Азии бабушка – ее мать, Анна Харитоновна Новикова. Многое здесь было незнакомым, иногда пугающим. Но я, словно губка, впитывала все из новой деревенской жизни, а бабушка сильно помогала мне в этом. Все, что я знаю и помню из той моей сиротской поры о белорусах-переселенцах, пришедших более века назад на землю сибирскую, о своих корнях, пришло ко мне из бабушкиных рассказов и воспоминаний тех ныне живущих людей, кого эта тема также интересует сейчас.
Надо сказать, что бабушка Анна была в моем понимании в ту пору уже глубокой старушкой: моя мама была ее десятым ребенком, а я – десятой внучкой, и лет ей, моей бабе Ганне – так называли ее в деревне, – было за семьдесят с лишним. Не могу сказать, что деревню я эту не знала: мы иногда с мамой гостили там в отпусках. Но одно дело – короткий отпуск, и другое – длинная жизнь…
Моя новая жизнь началась летом 1968 года, когда меня привезли в Сибирь – как мне казалось, навсегда. Трудное это было время: не стало мамы, не было рядом друзей, не было ничего из той южной, солнечной жизни в этой глухой, богом забытой деревне. Все было чужим, серым, безрадостным…
Я до сих пор помню бесконечные злые и холодные дожди августа 68-го, беспролазную грязь на дорогах, в которой тонули машины, груженные зерном, и старух, приходивших в наш дом на меня посмотреть и меня пожалеть.
Я пряталась от них на теплой русской печке за занавеской, затыкала ватой уши и бесконечно читала – благо, что двоюродная сестра Галя работала в сельской библиотеке, и книжки в доме не переводились. Это было спасением.
Но иногда я прислушивалась к разговорам гостивших в доме старух и порой не всегда понимала, о чем и на каком языке они говорят. Их речь была вроде бы русской, но и слов незнакомых там было немало. Я и бабушку свою порой тоже не очень понимала, и было несколько забавных случаев, когда ее вопросы и просьбы ставили меня в тупик. Одну такую историю я помню до сих пор. Как-то баба Ганна разлила молоко из подойника и крикнула мне с кухни: «Алена, Алена, внучечка, выйдзі на ганак ды паглядзі, ці няма там анучы на прясле?»
Я вышла на крыльцо, лихорадочно соображая, где же этот ганак, и что такое прясло с анучей? А бабушка, моя милая бабушка, стояла сзади, тихонько посмеиваясь. Конечно, ганак оказался крыльцом, на котором я стояла, прясло – забором, а ануча – тряпкой…
Я присматривалась к новой жизни, приноравливалась к порядку в доме и потихоньку привыкала к нему, к деревенским делам и к бабушке, конечно, к ее спокойной и размеренной речи на не всегда понятном мне языке. Потом началась школа, колхозная картошка и лен, на которые гоняли весь сентябрь школьников. Я не умела копать картошку и драть лен и зачастую становилась предметом насмешек и шуточек своих одноклассников. На помощь всегда приходила бабушка: благо, что огромный, с гектар, домашний огород с картошкой был под боком, и учиться копать картошку мне было у кого. Бабушка показывала, как это делать, не спеша и обстоятельно: как подкапывать куст вилами, как отряхивать клубни, как разрывать землю и выбирать все до единой картофелины. Но лен, лен мне не давался! Однажды, придя с колхозного поля домой с ободранными по локоть руками, я заявила, что не только завтра в поле не пойду, но и в школу тоже ходить не буду.
«Не, – сказала бабуля, – і лён я цябе навучу драць і снапы вязаць, толькі нічога не бойся! Усяму можна навучыцца, толькі не лянуйся. Ты вось як кніжкі свае хутка чытаеш, а я так і не навучылася – усё лён прала ды ткала з дзяцінства. Што той лён у параўнанні з кніжкамі!.. Можа, і мяне калі-небудзь навучыш тым буквам». Молча взяла меня за руку и повела на поле. Так и стали жить: она учила, а я не ленилась.
Все, чему я научилась в деревенской жизни, было от нее, от моей милой бабы Ганны. Долгими зимними вечерами сидела она за своей вечной прялкой-самопряхой, а я, устроившись за кухонным столом с учебниками, делала уроки при свете керосиновой лампы. С электричеством в Ермаках тогда было плохо, работал слабенький дизельный движок, который выключали в восемь часов вечера, когда заканчивалась дойка коров на ферме. Мы сидели с бабушкой в теплой и уютной кухне каждая за своим делом и, прерываясь, вели неспешные разговоры. Мне интересно и любопытно было всё в новой для меня деревенской жизни, и я порой засыпала бабушку вопросами. Но больше всего меня интересовало, почему такая необычная речь в деревне, и кто они такие, ермаковцы, и откуда взялись в Сибири? И не только они, а и жители соседних деревень – Еловки, Осиновки, с детьми которых я училась в школе. И бабушка рассказывала, что все они «переселенцы из Расеи, из Могилевской губернии». Село, в котором она родилась, называлось Рогинь, что в Рогачевском уезде.
– Бабушка, – говорила я, – в России все говорят по-русски, а ваш язык совсем другой! Может, это не Россия, а какая-то другая земля?
– Другая, – отвечала бабушка, – в той Расеи, откуда я, есть земля Белоруссия. Так вот, мы оттуда и пришли.
– Как пришли? – спрашивала я ее, – пешком, что ли?
Я находила в географическом атласе неизвестную мне тогда Белоруссию, прикидывала, как далеко она от Сибири, и ничего не понимала! Мне, девочке, живущей в середине двадцатого века и прилетевшей в Сибирь из Средней Азии на самолете, было не очень понятно, как можно было в такую даль и, главное, зачем идти пешком в дремучий сибирский лес? И я пытала бабушку дальше.
Эту невероятную историю переселения ее семьи, рассказанную мне, я хранила всю жизнь в своей памяти и берегла долгие годы. Спустя пятьдесят лет воспроизвожу бабушкины рассказы почти дословно, дополняя ее историю переселения многочисленными сведениями из архивных документов и воспоминаниями тех потомков-переселенцев, которых разыскала по разным весям и городам, кто так же, как и я, неравнодушен к истории своего рода, к истории своей земли.