САМОХОДЫ
Наивно было бы полагать, что история переселенцев интересовала только меня одну. Тот же Роман Федоров, как я узнала, много лет подробно изучает не только быт и обряды, сохранившиеся в Викуловском районе, но и весь процесс переселения белорусов – от Сибири до Дальнего Востока. Об этом я прочитала много литературы. Если попробовать очень коротко изложить этот процесс, то выглядел он примерно так.
Главной причиной переселения было малоземелье. После освобождения от крепостной зависимости в 1861 году многие крестьяне были вынуждены арендовать помещичьи земли, а часть земли передавалась в крестьянскую общину. Но это зачастую были плохие земли – «бросовые». Выделенного надела было недостаточно для прокормления семьи, а налоги были непомерно высоки. И тогда крестьяне снимались с насиженных веками родовых мест, сотнями и тысячами шли за Урал. Это был стихийный процесс. Государство периодически предпринимало попытки упорядочить эту стихию. Но только в 1889 году появился закон об организованном переселении. При комитете Сибирской железной дороги было создано Переселенческое Управление. Этим Управлением крестьянам-переселенцам с западных окраин империи (Белоруссии, Украины, Лифляндии и пр.) оказывалась государственная помощь и поддержка. В Сибири им выделялись большие наделы земли (до 15 десятин на мужскую душу), выдавались денежные ссуды на путевые расходы и домообзаводство в размере от 10 до 60 рублей на семью, а то и больше.

Здание для регистрации переселенцев, г. Челябинск

Кроме того, переселенцам предоставлялись: шестилетняя льгота от воинского постоя, четырехлетняя льгота от податей, а на три набора они освобождались и от рекрутской повинности. Слухи об этом быстро проникали в крестьянскую среду, иногда в преувеличенном виде. Именно этим объясняется огромный размер сибирского переселения в 1896 году, когда переселенцам стала оказываться существенная помощь из средств богатого комитета Сибирской железной дороги.
Для переселенцев из западных и центральных районов империи в 1892 году был организован Челябинский переселенческий пункт. Согласно документам, в 1894 году через него прошли 7896 человек, а в 1896 году уже 190310.
Очень широко был распространен в те времена институт «ходоков». В ходоки уходили отдельные члены семьи, обстоятельно снаряжавшиеся в дальнюю дорогу на несколько месяцев. Снаряжались ходоки и от целых крестьянских обществ или артелей, шли в разведку на новые места на основании слухов или рассказов бывалых людей. Шли часто «на авось», либо руководствуясь указаниями, которые выдавал приезжавший в деревню представитель Переселенческого Управления от той или иной губернии. В этом случае ходоки получали документ, который назывался «ходаческое свидетельство».
Переселение допускалось только из малоземельных местностей, где угодий приходилось менее 5 десятин (5,5 гектара) на душу. Окончательно Переселенческий Закон был утвержден 13 июня 1889 года. С 1892 переселенцы направлялись в Тобольскую, Томскую и Енисейскую губернии: там земли были малонаселенными… Но об этом и многом другом я узнала гораздо позже. А первые сведения, как я уже сказала, пришли ко мне от моей бабушки.
«Мы – самоходы, – говорила мне баба Ганна, – потому что сами пришли в Сибирь своим ходом, никто не гнал. Родной брат моего тятеньки Евдоким был «ходоком», который ушел из Рогини выбирать место для переезда в Сибирь. Потому здесь, в Ермаках, нас долго называли Ходоковыми, а не Мельниковыми. Я не помню той дороги, малая совсем была, всего-то три годочка, но от старших братьев и сестер знаю, что добирались в Сибирь долго – с весны до лета».
Когда, в каком году они перебрались в Сибирь, я тогда не запомнила, а может, и не спрашивала бабушку об этом, но зато запомнила навсегда, что бабушке было всего три года, а старшей ее сестре Акулине было четыре или пять. Много лет спустя эти ее «всего три года» станут мне отправной точкой в расчетах времени их переселения в Сибирь. Помню, что она рассказывала, как везли их с сестрой Акулиной из Ишима до Ермаков в больших плетеных корзинах, перекинутых через круп лошади, а остальные братья и сестры шли пешком – были уже большенькие.
Я застала еще в живых старших бабушкиных сестер: Зиновию, Ефросинью, Акулину и младшую Ксению, родившуюся уже в Ермаках, а вот о братьях была только наслышана. Сколько же всего детей было в семье, я не знала тогда. Но шли они не одни. С ними в Сибирь, на выбранное Евдокимом Мельниковым место, отправились несколько десятков семей с малыми детьми и стариками-родителями не только из села Рогинь, но и деревни Бушевки – так переселенцы назвали потом свои улицы в новом поселении в Сибири – в Ермаках. Были там переселенцы и из других белорусских деревень.

Шли и ехали из Белоруссии

– Зачем же шли? – спрашивала я.
И бабушка рассказывала, что от худой доли да от безземелья они уходили с родины, что в Сибири обещал им царь свободу от панов и, главное, землю обещал. Рассказы эти мне были не очень понятны, но очень запомнились.
– Ну, расскажи мне тогда о своей земле белорусской, – просила я ее. – Какая она, твоя земля?
– Внучечка, – говорила мне бабушка, – так я ж ее не помню. Мне всего три годочка было, когда меня в Сибирь привезли. Тятенька сказывал, что красивая была та земля, теплая, что яблоки там росли. Не видала я никогда боле родины своей, кроме как в детстве, и уже не увижу, а как бы хотела хоть горсточку земельки той подержать…
Я искренне сопереживала бабушке, потому как и сама недавно лишилась милой солнечной родины, и обещала ей, что когда вырасту, то обязательно поеду в ту далекую страну и найду ее Рогинь, и привезу ей целый мешок земли.
Ровно через пятьдесят лет я исполнила свое обещание, данное тогда, в далеком 1968 году. Увы, бабушки уже давным-давно нет на свете, но по-прежнему живо все, что с ней было связано…
Но вернемся назад, к тем временам, когда я жила в Ермаках, не переставая удивляться деревенской жизни. Дом наш стоял под горой, на невысоком косогоре, окруженном лесом, до моста через речку Тенис. Это место, нижняя часть деревни, было как-то обособлено и походило на небольшой хутор в 15 дворов. Называлось оно Салыповкой.
До основной части Ермаков по дороге через речку, мимо озерца и в гору, на увал, было с километр-полтора, а до школы и все два. Весной и осенью, в распутицу, на дороге была непролазная грязь, и поэтому нас, салыповских ребятишек, легко было определить по высоким резиновым сапогам, в которые нас обували. Ермаковские же дети ходили почти посуху: на горе, в самой деревне, можно было ходить в туфлях и ботинках. Я не застала в свою бытность там тротуаров, но легко могла себе представить деревенских щеголих, спешащих на вечорки по этим тротуарам в легких ботиночках. Такие ботиночки из бабушкиного приданого хранились у нее в сундуке. Деревня была чистая, ухоженная. В палисадниках к осени расцветали астры и георгины, так что школьники всегда были обеспечены букетами к первому сентября.
А еще почти во всех городчиках (так называла баба Ганна маленький огородик рядом с домом, на котором выращивалась разная овощная мелочь: лук, чеснок, бобы, горох) на высоких жердях рос хмель: в деревне почти все варили свое знаменитое белорусское пиво, названное самоходским. Без пива не обходились ни в один праздник, ни в одну «помочь», варили всегда много. Помогала бабушке в этом действе и я, хотя силенок порой не хватало. Всю технологию пивоварения помню до сих пор. Больше такого пива, как в Ермаках, я не пила нигде. Рецепт этого пива, принесенный самоходами из Беларуси сто двадцать лет назад, до сих пор сохранился только в сибирских деревнях, основанных переселенцами. Варю такое пиво с недавнего времени и я в своей питерской квартире, восстановив весь процесс…
Я расспрашивала бабушку о ее семье, о родителях, братьях и сестрах. Из ее рассказов узнала, что в девичестве она была из рода Мельниковых, а по мужу стала Новиковой, что семьи и той, и другой фамилий пришли в Сибирь вместе из одной деревни Рогинь. Отец ее Харитон был мельником, как и его старший брат Евдоким, как и их отец Григорий Емельянович, как и все мужчины их рода. Отсюда и фамилия пошла – из мельников.
В пору своей недолгой жизни в Ермаках – а прожила я там до 1973 года, до окончания школы – я знала многих ермаковцев: и стариков, и детей. Многих помню и сейчас. И всегда удивлялась тому, что многие из них доводились нам родственниками. Кто бы ни приходил к нам в гости, кого бы мы ни встречали с бабушкой на улицах села или в магазине, все были роднёй. Спрашивала у бабушки:
– Это кто?
– Это Зеня Ольчиха (Олькова, значит) – родня по деду Семену Новикову.
– А это кто?
– А это Нюра Карпиха (жена Карпа Чернякова), племянница она мне…
И так – со всеми: Черняковы, Воробьевы, Юрковы, Жариковы, Цитриковы, Палашкины, Чекановы, Щербаковы, Босяковы, Зубаревы, Суздалевы, Грещенко, Сердюковы, Филипповы … Все были в нашей родне. А еще в родне были Ковалевы из Спирихи, Андрейчиковы и Марковы из Жигулей, а из Еловки были Поздняковы и Павлюченко. Деревни эти тоже были белорусскими.
Тогда, в детстве, я не вдавалась в подробности этого родства, но теперь, когда прочитала сотни страниц метрических книг Каргалинской и Ермаковской церквей о рождениях и бракосочетаниях, знаю, кто с кем и когда породнился из этих фамилий на земле сибирской. И оказалось, что на самом деле все в Ермаках – родственники!
Бабушки не стало в марте 1974 года. Она не дожила до своего восьмидесятилетия всего два месяца. К тому времени я, уехав из деревни, училась в Ташкенте. Телеграмма из Ермаков о ее кончине пришла поздно, и проститься с бабой Ганной я не смогла. Но обещание свое, данное ей при ее жизни, – найти ее деревню Рогинь и привезти оттуда хоть горсточку земли, поклялась исполнить обязательно!..
Минуло почти полвека, прежде чем я всерьез занялась восстановлением истории своего белорусского рода и поиском исторической родины своих дедов и прадедов-переселенцев – далекого села Рогинь…
Снова «отлистаю» время назад и вернусь в год 2016-й, в сентябрьские дни. Однажды, общаясь по телефону с кем-то из ермаковцев, я услышала о том, что в Ермаках работает съемочная группа Белорусского телевидения, которая снимает документальный фильм «Самоходы» о жизни потомков-переселенцев, и попросила с кем-нибудь из этой группы меня познакомить. Так в моей жизни появилась Ольга Александровна Лобачевская, профессор, доктор искусствоведения Белорусского государственного университета культуры и искусств из Минска, руководитель той самой съемочной группы. Мы познакомились и подружились заочно, благодаря теме переселенцев, а потом уже и встретились в Беларуси. Но об этом чуть позже.
Я обрастала связями с земляками-ермаковцами, связями с учеными России и Беларуси, знания и помощь которых были мне невероятным подспорьем в моей работе, а делились они со мной многим. У меня благодаря интернету появлялись и новые помощники, живущие далеко за пределами Ермаков и никогда там не бывавшие, но одержимые поиском своих корней.
Удивительное притяжение случилось между нами: мной, Ларисой Прокофьевой из Нижнего Новгорода, Наташей Гагариной из Тюмени (чьими прадедами были тоже выходцы из Рогини и Бушевки). Лариса ведет свою родословную по роду Палашкиных, а Наташа – по Фоминым. Они, в отличие от меня – тогда новичка, оказались более профессиональными, и я им безмерно благодарна за совместный труд. Они направляли и ориентировали меня в архивных поисках, делились со мной своим опытом и добытыми материалами и делали это совсем бескорыстно, как, впрочем, и все, кого я так или иначе узнавала и вовлекала в эту удивительную и захватывающую тему изучения своих белорусских корней.
Я обязательно назову имена всех участников и помощников в этом благородном деле, потому что это необыкновенные люди!
Елена НОВИКОВА.