ВЕРА И СОВЕСТЬ
Всю вторую половину 2016 года и начало 2017-го я продолжала работу в архивах. Удивительные чувства возникали в душе, когда в десятках метрических книг среди сотен фамилий вдруг открывались родные мне имена. Тянешь ниточку, и они становятся осязаемыми. Машина времени – не иначе. И сквозь эту «пелену времен» все отчетливее вырисовывалась одна особенность жизни моих предков, до той поры неведомая мне. Речь идет о роли, которую играла в их жизни вера.

Ермаки. Клуб

В моем деревенском детстве я очень мало слышала о Ермаковской церкви, разве что бабушка в своих рассказах изредка упоминала о ней. До сих пор помнятся мне события, связанные так или иначе с этими ее рассказами. Баба Ганна моя, как и многие старухи в Ермаках, была верующей. В доме нашем, в «красном углу» в горнице, висела небольшая икона, у которой она часто молилась. Икона была старой, хранилась под стеклом в простом деревянном киоте, выкрашенном голубой краской. Бабушка икону берегла, «прибирала» ее к церковным праздникам всегда сама, обрамляя киот льняными рушниками-набожниками, сотканными и вышитыми ею давно, еще в пору молодости. Это был действительно «красный» угол. Он притягивал меня постоянно не только своим нарядным убранством, но и светом, который, как мне казалось, исходил от лика Пресвятой Богородицы с иконы. Обрамлял этот лик венец из цветков, вырезанных из фольги, и она, Богородица, представлялась мне, девочке, невестой. Жалею теперь, что не спросила тогда, в детстве своем, у бабушки, откуда у нее эта икона. Могу теперь лишь догадываться, что ею благословляли бабушку на замужество и что это была для всех нас, живших в доме, семейная реликвия.
Баба Ганна никогда не навязывала нам, своим внукам и внучкам (которых у нее было тринадцать), своей веры. Мы были из другого времени, и она это понимала. Сама же она, пережившая и повидавшая многое на своем веку, хоть и была смиренной и терпеливой, несла свою веру мужественно и достойно. Об одном таком уроке достоинства я расскажу историю, случившуюся в нашем доме в 1970 году.
В апреле того года вся страна отмечала столетие Ленина. Не обошел этот праздник и наш дом. В то время с нами жила семья моей старшей тетушки Прасковьи – ее дочь Галя и внуки. Галя тогда работала в Ермаковской школе учителем, пела в хоре сельского клуба и была активной общественницей. Накануне юбилея вождя ее приняли в партию и вручили медаль «В ознаменование 100-летия со дня рождения В.И. Ленина». Этому ли событию благодаря или так совпало, но вместе с праздником и медалью в наш дом приехал новенький телевизор «Березка»: Галя долго стояла в очереди и вот, наконец, его получила. Телевизор в те годы в деревенских домах (и не только) был большой редкостью, о нем мечтали многие.
Привезя телевизор домой, Галя стала думать, где поставить его в горнице. «Конечно, – рассуждала она, – место ему только в «красном углу», под иконой, а где же еще?» И она стала двигать мебель по комнате, освобождая угол. Бабушка стояла в дверном проеме, молча наблюдая за своей старшей внучкой. Лихо отодвинув сервант из-под иконы в сторону, Галя закричала мне:
– Аленка, тащи стул, икону снимать будем!
Я замерла на месте, лихорадочно соображая, что же мне делать, когда вдруг услышала спокойный голос бабушки:
– Икону, внучка, не тронь. Не тобой она туда повешена, не тебе ее снимать. Молча повернулась и пошла в кухню.
Но Галю было не остановить. Икона – пережиток прошлого и телевизор – чудо современности, рядом они были просто несовместимы. Я робко пыталась остановить сестру, предлагая другое место для телевизора: то один простенок горницы, то другой.
Но мои старания и уговоры были напрасны. Галя сняла рушники, икону и вынесла их в «казёнку» – кладовку, где хранилась старая утварь и разные припасы. Увидев это, бабушка занемогла, и в тот же день слегла.
В кухне у входной двери стояла старая деревянная кровать, сруб-ленная дедом еще до войны, на которой она пролежала почти месяц, не вставая. Никакие лекарства, никакие утешения не помогали, она просто таяла на глазах. И однажды Галя сдалась. Молча и без суеты вернула икону на прежнее место в «красный угол», а потом, встав перед бабушкой на колени, просила у нее прощения и плакала навзрыд. Я сидела на лавке у печки напротив, тоже плакала и просила бабушку простить нас с сестрой. Баба Ганна долго смотрела на нас своими печальными глазами, молчала, как будто ждала, когда мы успокоимся, и вдруг тихонько сказала:
– Внучечки мои, любенькие, я вас простила, а вот Богородице негоже стоять неприбранной. Идите-ка, достаньте из сундука ее одежу – рушники-набожники да несите их сюда. Вместе выберем тот, что краше: у нее сегодня праздник случился – она домой вернулась. Может, и простит она всех нас, окаянных.
Ночью я проснулась от шороха в горнице и бабушкиной молитвы: она стояла на коленях перед иконой и истово просила Богородицу простить нас, нерадивых, и дать нам ума-разума. Уж сколько лет прошло с тех пор, а я все вижу ее маленькую сухонькую фигурку в той памятной ночи, стоящую под образами, и теперь уже сама прошу ее, святую свою бабу Ганну, простить меня за все прегрешения, вольные и невольные…
Вспоминая свою бабушку, расскажу еще одну историю, связанную уже непосредственно с Ермаковской церковью. В пору своего деревенского детства я была одета и обута, как многие местные ребятишки: весной и осенью носила телогрейку (бабушка называла ее «кухвайкой») да резиновые сапоги, а зимой – шубейку и валенки. Валенки я не любила: они были грубыми и неудобными, да к тому же такими, как у всех – черными. Они были фабричными, быстро протирались на пятках, и я латала их за зиму по нескольку раз. А на полатях хранились бабушкины валенки, которые не давали мне покоя. Она носила их только по праздникам или когда ходила в гости. Мне казалось, что они пролеживают зря. Валенки эти были необыкновенно мягкими, удобными и очень подходили мне по размеру (я не раз, забравшись на полати, тайком примеряла их), но главное – они были белыми! Их когда-то привез бабушке в подарок ее родственник – пимокат из деревни Спириха. Она их берегла, в отличие от меня, на которой все «горело и дымилось». Я подбиралась к валенкам, как та лиса из басни к винограду, и никак не могла придумать повод, как бы выпросить их у бабушки, чтобы надеть хоть разок. И вот повод, наконец, представился.
Я училась в восьмом классе и считалась старшеклассницей – Ермаковская школа была тогда восьмилетней. Близился Новый год и – о, счастье! – нам, старшеклассникам, разрешили устроить настоящий новогодний бал, да ни где-нибудь, а в сельском клубе. Я частенько бегала в этот странный и нелепый деревенский клуб, похожий на длинный сарай, то в кино, то в библиотеку за книжками и все удивлялась, почему он такой неказистый?.. Там, в клубе, проходили колхозные собрания и школьные линейки, концерты местной художественной самодеятельности и заезжих артистов, ну и танцы для взрослых по выходным. Но тут предстоял бал. Первый бал в жизни!
Я мчалась с этой новостью из школы домой, представляя, как буду вальсировать в белых бабушкиных валенках по залу вокруг елки вместе с Зоей Горбуновой, и как мне будут завидовать девчонки. Прямо с порога, чуть отдышавшись, я выпалила:
– Бабушка, милая! У меня будет новогодний бал и мне нужны твои белые валенки!
Бабушка стояла у стола: заводила квашню на хлеб. Обернувшись, она спросила:
– Снегуркой, что ли, будешь на елке?
– Да нет же, нет! Никакой не Снегуркой! Я буду в них там, на елке, тан-це-вать!
– Не дам, – немного помолчав, спокойно ответила бабушка. – Бач, чаго ўдумала! Я гэтыя валёнкі для ночных (всенощных) берагу, а яна – на танцы! Да куды – у клуб! На тым месцы, дзе той клуб, раней царква стаяла, там Богу маліліся, а цяпер танцы развялі, грэшнікі. Валёнкі скакаць не дам. А хочаш там танцаваць – ідзі у сваіх, у чорных с заплатками. И она опять занялась тестом.
Я не ожидала такого поворота событий. Рассердившись на бабушку, опрометью кинулась вон из хаты, громко хлопнув дверью, и уже в сенях услышала вослед:
– Бяжы, бяжы ў прочки, астынь трохі! Можа, і танцаваць перехочешь…
Не знала я тогда, что прежде, в пору ее молодости, на месте этого клуба стояла церковь, построенная ее отцом Харитоном Мельниковым вместе с другими переселенцами и разрушенная до основания в середине 50-х годов, а еще раньше – в середине 30-х – поруганная и обезглавленная комсомольцами-добровольцами…
Тогда, в начале 70-х, в деревне о церкви мало кто говорил. Это было время, когда у каждого была своя вера: у стариков – в Бога, у молодежи – в коммунизм. И колхоз наш тогда, кстати, носил гордое название – «К победе коммунизма». Но коммунизм так и не построили, а к вере дорогу забыли надолго…
Я хочу рассказать сейчас о той Ермаковской церкви и ее непростой судьбе. Сведения о ней я по крупицам собирала в архивах Ишима, Тобольска и Тюмени. А еще расскажу о рогинской церкви, что в Беларуси, прихожанами которой были мои прадеды до переселения в Сибирь. Для меня теперь это одна история. Обе эти церкви объединяет одно имя – имя Николая Святителя.

ДВЕ ЦЕРКВИ
Работая в архивах, ища информацию в интернете о Ермаковской церкви, беседуя о ней со старожилами, я часто думала о том, что происходило в те времена в Беларуси. Среди белорусских переселенцев, основавших в Сибири деревню Ермаки, было много семей из села Рогинь Могилевской губернии. Одна из таких семей – семья моей бабушки. От нее я и узнала о той далекой белорусской деревне. Я уже писала, что в детстве, слушая бабушкины рассказы и видя, как тоскует она по своей малой родине, я обещала, что, когда вырасту, обязательно найду ту ее деревню и привезу ей оттуда горстку земли. Пройдет много лет, я начну свои поиски, отыщу белорусскую Рогинь, съезжу туда и выполню свое обещание. Но об этой поездке, и о людях, с которыми я там познакомилась, я расскажу в отдельной статье.
Сейчас – о рогинской церкви, названной Николаевской. Достоверной информации о том, когда она была построена, я не нашла. Из архивных документов известно лишь, что на чертеже к планам генерального межевания Рогачевского уезда Могилевской губернии за 1790 год Рогинь была обозначена как село, а это значит, что уже в те годы там действовала церковь (поселения, в которых не было церкви, назывались деревнями). Из этих же документов я узнала, что приход рогинской церкви в 1857 году составлял 2474 человека, живших в 15-ти поселениях. Это были село Рогинь и деревни: Каромка, Заболотье, Рудня Викторинская, Струки, Шарибовка, Бронница, Руденка, Липиничи, Антоновка, Курганье, Дербичи, Селище, околица Осиновка и Рогинский хутор. Самым большим поселением являлась Рогинь – 434 прихожанина, среди которых были все мои прадеды.

Прощальный молебен

Рогинская церковь изначально строилась как типичная деревенская однопрестольная церковь – деревянная, на кирпичном фундаменте, однокупольная, со звонницей. Церковь носила имя Святителя Николая Чудотворца. Она не раз перестраивалась, и последняя, постройки 1860 года, была, говорят, похожа на воздушный дворец. Кто-то из старожилов сравнивал ее даже с Андреевской церковью в Киеве. Но ни фотографий, ни чертежей и плана ее нигде пока не нашлось. Эта церковь просуществовала до 1929 года, когда ее уничтожил пожар. Но за год до того церковь, как рассказывали мне старожилы-рогинцы, была разграблена и обезглавлена – новая власть не нуждалась в религии.

Церковь в Рогини

В разные годы в рогинской церкви служили многие священники. Архивы сохранили имена некоторых из них. Но мне дорого имя того священника, с кем, возможно, связана жизнь моих предков и тех их земляков-рогинцев и жителей окрестных деревень, которые в 1897 году уходили в Сибирь. Звали его Михаил Андреевич Леплинский. Его имя и годы жизни (1829-1909) выбиты на надгробном камне, который чудом сохранился. Камень этот пролежал не один десяток лет в болотине за территорией церкви и был обнаружен несколько лет назад. Нашел и восстановил его человек, решивший построить в Рогини, на месте старой Николаевской церкви новую, и осуществивший свою мечту. Зовут его Виктор Узлов. О встрече с этим удивительным человеком, о строительстве церкви, о ее открытии и освящении в октябре этого года я напишу в отдельной статье.
Сейчас, уже многое зная об истории переселения в Сибирь, я могу предполагать, что именно священник Михаил Леплинский не только крестил детей моих прадедов и венчал их самих, но и благословлял своих прихожан-переселенцев на дальний поход. Предположу, что уходили рогинцы в Сибирь весной 1897 года – сразу после Пасхи, которая праздновалась в тот год 26 апреля. Во многих научных статьях (в том числе в тех, которые прислал мне Роман Федоров, ученый из Тюмени) я прочитала о том, как готовились крестьяне из разных губерний к переселению за Урал. Не могу не поделиться отрывком из работы исследователя А.А. Чарушина «Крестьянские переселения в бытовом их освящении», Санкт-Петербург, 1911 г.:
«В последний праздник перед отправкой все идут в церковь, служат напутственный молебен и панихиды на могилах родных. Прощаясь с погостом, бабы “голосят”, отдавая последний привет близким умершим. Проводы переселенцев – самый тяжелый акт в деле переселения. Кроме родственников, на проводы съезжается большое число окольных крестьян и собирается все село от мала до велика, особенно, если выселяется значительная часть домохозяев. «Живых хороним», – говорят крестьяне в этом случае.
С утра у “выезжанцев” все готово. Остается только получить последнее напутствие от священника. Если в селе есть церковь, то обыкновенно служится обедня, но редко все присутствующие помещаются в церкви и большинство располагается на площади. Во время литургии переселенцы молятся на коленях, многие горько плачут. По окончании литургии, лишь только послышатся удары колокола, толпа начинает волноваться и из церкви на площадь выносят хоругви и иконы для совершения напутственного молебна под открытым небом. С первых же слов священника все замирают и опускаются на колени. С крестом в руках и нередко со слезами на глазах говорит священник свое последнее прощальное слово отъезжающим. Слово это, сказанное из глубины взволнованного сердца, так сильно трогает слушателей, что плачут они навзрыд. Подходя к кресту, отъезжающие трижды целуются со священником и получают благословение на новую жизнь. Просят у священника дать им в дорогу “список” с чудотворной иконы Николая Угодника или Казанской Божией Матери, мотивируя эту просьбу: “Она, Царица Небесная, будет хранить нас и там, как и здесь сохраняла”…»
Осенью прошлого, 2017 года, будучи в Рогини, я стояла возле надгробного камня священника Леплинского, смотрела на площадь перед строящейся новой Николаевской церковью, отчетливо представляя себе этот напутственный молебен далекой весны 1897 года, и тоже не могла сдержать слез. Сто двадцать лет минуло с той поры, как потянулся из Рогини обоз переселенцев в неизвестную и далекую Сибирь, а вот, поди ж ты, площадь эта все хранит и хранит память о том событии…Путь переселенцев в Сибирь был долог, и только к концу лета они добрались до места, выбранного годом раньше ходоками из Рогини Евдокимом Мельниковым и Прокопием Крупниковым и зачисленного за ними в январе 1897 года. Участок этот на карте того времени носил название «поселок Ермаковский», но никакого поселка не было: перед белорусскими переселенцами глухой стеной стоял лес.
Они трудно приживались на новом месте, однако деревня быстро строилась. Работящими были эти белорусы, с надеждой на лучшую жизнь пришли в Сибирь и свято верили в нее. С верой пришли и с верой жили. И мечтали, мечтали о своей деревенской церкви, которой так не хватало им на этой новой, хоть и суровой, но щедрой земле.
Всего было вволю: и лесов, и земли, и воды. Вот только колен приклонить было негде…
Переселенцев той поры конца 19-го, начала 20-го века ехало за Урал, в Сибирь и на Дальний Восток великое множество – около трех с половиной миллионов человек переселилось к 1914 году. Переселенческие поселки росли как грибы, и если быт поселенцев худо-бедно налаживался, то с духовной жизнью была просто беда. Зачастую участки выделялись далеко от старожильческих сел, где были церкви. Но много туда не находишься, особенно зимой и в страду.
Вот еще один отрывок – из второго выпуска справочного издания Переселенческого управления «Сибирское переселение в 1899 году». Цитирую дословно:
«…в Сибири переселенца ожидает лишение, которого он не знал на родине, именно недостаток Храмов Божьих. Население Сибири столь редко, селения столь удалены одно от другого, что часто проходят недели и месяцы, прежде чем переселенец, устроившись в глуши, сможет выбрать время, чтобы съездить в отдаленную церковь. Мало церквей, мало и школ; а в Священном писании сказано: “не хлебом одним будет жить человек, но и всяким словом, исходящим из уст Божиих”. Собираясь в Сибирь, надо помнить и об этом ожидающем там лишении, а собравшись, следует идти с твердым намерением, при первой же возможности сделать все, чтобы создать храм, жертвуя, если не деньгами, то хотя бы своим трудом…»
Из других источников известно, что не все переселенцы выдерживали долгую разлуку с церковью. Многие возвращались назад – их не удерживали ни земля, ни свобода: страшились умереть без покаяния и детей подолгу растить некрещеными.
Помню, как в телефонном разговоре я поделилась одной прочитанной историей о возвращении переселенцев на родину с Валентиной Карповной Черняковой, внучкой старшей сестры моей бабы Ганны. Наши бабушки были дочерями Харитона Григорьевича Мельникова, переселенца из Рогини. В ответ на мой рассказ она сказала:
– А чему тут удивляться? Мне моя баба Зеня сказывала, что и отец ее Харитон тоже хотел вернуться назад. Пришел как-то с мельницы, на которой работал, присел на завалинку и с тоской сказал: «Зеня, дачушка мая, а можа, вернемся назад, в Рогинь?» Она спросила его: «Почему, тату?» А он ей ответил: «Царквы тут няма, дачушка, і яблыкі не растуць…»
Но шел за годом год, а в жизни ермаковских переселенцев ничего не менялось. Нет, деревня, конечно же, разрасталась. Распахивались поля, игрались свадьбы и рождались дети, но по-прежнему ходили переселенцы за тридцать верст в Каргалинскую церковь – и венчать, и крестить, и отпевать. Но вот в 1904 году забрезжила, кажется, слабая надежда: царское правительство озаботилось, наконец, духовной жизнью переселенцев. Процитирую еще один отрывок документа из «Дела о предоставлении благочинными Тобольской епархии о церквях и молитвенных домах в переселенческих поселках», за 1904 год:
«В заседании Комитета Сибирской железной дороги 17 декабря 1903 года был возбужден вопрос о необходимости предоставить переселенческому населению Сибири большую, чем ныне, возможность удовлетворить свои духовные нужды путем устройства в наиболее отдаленных от церквей переселенческих пунктах передвижных церквей» на что «ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР 19 февраля 1904 года ВЫСОЧАЙШЕ соизволил».
Однако далее в этом документе речь шла о сокращении кредитов на ведение переселенческого дела и о желательности в ближайшем будущем лишь «ограничиться собиранием подробных сведений». Указ Тобольской Духовной Консистории №1617 от 31 мая 1904 года предписывал духовенству уездных епархий к 1 июля представить отчеты, содержащие сведения о кредитах «на ведение переселенческих дел», о «духовных нуждах переселенцев» и о том, «каким путем – устройством передвижных церквей, молитвенных домов, часовен или иными способами» эти нужды могут быть удовлетворены. Из уездных епархий полетели в Консисторию рапорты. Среди них я нашла рапорт из Тарского уезда о нуждах ермаковских переселенцев. Очень интересен текст этого документа (орфография сохранена):
«В Тобольскую Духовную Консисторию, и.д. Благочинного Тарских Уездных церквей, священника Константина Елеонского Рапорт
Воисполнение Указа Тобольской Духовной Консистории от 31 мая с.г. за №1617-м честь имею донести, что переселенцы, проживающие в приходах Тарских уездных церквей, за небольшим разстоянием от приходских храмов нужды в постройках передвижных церквей, молитвенных домов, часовен не имеют, кроме жителей поселков: Ермаковского, Еловки, Жигули, Осиновки и Спириной Каргалинского прихода, каковые со старожилами деревень Тамакульской и Скрипкиной нуждаются в самостоятельном, отдельном от Каргалинского, храме, но по бедности своей выстроить едва-ли смогут.
Исполняющий дела Благочинного, священник Константин Елеонский, 1904г. сентября 6 дня».
Затем последовали долгие восемь лет ожидания. И только в 1911 году снова заговорили о проблеме церквей для переселенцев. Снова началась переписка Святейшего Синода и Тобольской Епархии. В 1912 году было намечено открытие 131 прихода в переселенческих поселках от Сибири и до Дальнего Востока. Среди них – двенадцать приходов в Тобольской губернии. Двенадцатым по списку был назван приход поселка Ермаковского.
В Москве открылись Пасторские курсы и курсы псаломщиков для новых приходов. На Третьи Пасторские курсы в Москву был направлен из Орловской губернии с блестящими рекомендациями учитель Георгий Якушин, а на курсы псаломщиков – Гавриил Журба из Полтавской губернии. Они и стали первыми служителями открывшейся весной 1912 года Ермаковской церкви, названной Никольской – в честь Святителя Николая Чудотворца. Переселенцы помнили об оставленной на родине, в Беларуси, церкви с таким же именем. Хотя церковного здания в полном смысле слова в Ермаках еще не было. Согласно записи из Клировой ведомости Никольской церкви за 1912 год: «Для села Ермаки приобретена походная церковь, помещается во вновь строящемся и неосвященном молитвенном доме. Здание деревянное, на листвяжных сваях, с таковой же колокольней в одной связи».
Но крестьяне радовались и этому. Службы начались в конце мая. Из записей клировой ведомости за 1912 год:
«При церкви действует церковно-приходская школа, учрежденная в 1911 году. Размещается она в доме церковной сторожки». Первым учителем этой школы стал Димитрий Исидорович Ожгибесов.
И еще из клировой книги 1912 года: «В церковной библиотеке находятся книги для чтения предназначенных 75 томов».
Первым церковным старостой 1 августа 1912 года был избран Евдоким Мельников, «из крестьян, неграмотный, шестидесяти одного года от роду».
Долгожданное событие произошло. Над сибирской тайгой, окружавшей деревни белорусов-переселенцев, над озерами и реками, над распаханными полями зазвучал, наконец, колокольный звон. Казалось, жизнь налаживается. Но этой мирной жизни суждено было продлиться недолго. Приближался год начала Первой мировой войны, а за ним – 1917 год.
Елена НОВИКОВА.
Фото из архива автора.